Сергей Солоух (ukh) wrote,
Сергей Солоух
ukh

Categories:

Швейк. Путеводитель. Шаг 3. Возвращение

Этот постинг с тэгами Швейк. Путеводитель. продолжает серию, которая в конечном итоге должна будет составить путеводитель по Праге Гашека и Швейка.

На этот раз попытаемся рассказать, как и где начал принимать свою бессмертную форму и вид главный текст Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны». Что в свою очередь совершенно невозможно без рассказа о событиях, в очередной раз с ног на голову перевернувших жизнь Ярослава Гашека. Решительным и бесповоротным образом выкинувшим его из ровной и прямой, сибирской комиссарской колеи с ее прекрасным, вечно новым горизонтом, на давно и безнадежно истоптанные, исхоженные, унавоженные, без всякой перспективы и надежды перекрестки пражской журналистики.

Тучки нависли над головой ничего еще в свой уютной Сибири не подозревавшего политотдельца Красной армии в конце зимы 1919-1920 года, когда далекую от него Москву стали усиленно посещать посланцы чешской левой социал-демократии, сторонники III коммунистического Интернационала. Эмануэл Вайтауэр, Иван Ольбрахт, доктор Богумил Шмерал (Emanuel Vajtauer, Ivan Olbracht, Dr. Bohumír Šmeral), но, главное, прекрасно знавший Гашека со времен Киева, его приятель и редактор Бржетислав Гула (Břetislav Hůla). Каждый по отдельности и хором они информируют московских товарищей из Чешского бюро пропаганды и агитации при РКП(б) о том, как быстро и неумолимо грядет на западе великая социалистическая революция и с нею власть советов со столицей в чешском шахтерском Кладно (Kladno) и просят, очень настойчиво и требовательно, без всякого промедления, как можно скорее для предстоящих решительных и окончательных боев, направить на родину проверенных и закаленных на фронтах гражданской большевиков-ленинцев чешского происхождения. Особенно владеющих, как пламенным пером, так и зажигательной речью, то есть, в первую очередь, не кого-нибудь вообще, а конкретно Ярослава Франтишка Матея Хашка. На тот момент Ярослава Романовича Гашека. И так все это звучит убедительно и веско, что летят в Сибирь и лично Ярославу Романовичу, а равно его начальству в политотдел 5-ой армии, письма и запросы за подписью председателя Чешского бюро c двойной фамилией Салата-Петрлика (Salát-Petrlík), что, кстати, пару лет спустя хвостовой своей частью задействуется в «Швейке», с предложениями и просьбами. Срочно снарядить, отправить, командировать.

Но только сам Ярослав Романович откликнуться на зов товарищей по борьбе не слишком спешит. Возможно, не очень-то верит в запад и его перспективы. И главное в свои собственные, в той стороне, где помирает солнце. Взгляд Гашека в ту пору определенно устремлен на вечно молодой восток. В Иркутске он основывает и редактирует бурятский революционный журнал, совершает путешествие в монгольские пределы и приглядывается к китайско-русским словарям. Но товарищи из Чешского бюро не успокаиваются. Они уверены, что присутствие на родине пламенного агитатора и несгибаемого бойца за новый мир Ярослава Романовича – та самая соломинка, что сломит раз уже и навсегда хребтину еще молодого, но уже насквозь гнилого чехословацкого буржуазного верблюда. Заворга международного отдела в политотделе 5-ой армии продолжают самым настойчивым образом требовать и вызывать в Москву. Тем более, что по докладам с мест осень и зима 1920-1921 обещает горячие классовые бои. Богемская советская республика не за горами. Так это, по крайней мере, видится чешским коммунистам-интернационалистам в Москве и Праге. Какие были предчувствия на это счет в Иркутске трудно сказать, но совершенно точно возникло ясное понимание того, что если добровольно не сдать дела и не поехать, рано или поздно тоже самое вынудят сделать, только уже обидным и даже унизительным партийным приказом. И в октябре, не выдержав давления, Гашек сдается. Оставляет благословенный восток и начинает путь назад. Туда, откуда он так счастливо, и казалось, уж навеки смылся. На запад.

Путь долгий, с задержками и остановками. Красноярск, Уфа, Москва, Петроград, Нарва, Ревель. И чем ближе родина, Кладно и Прага, тем неспокойней, тем больше смуты в душе, у человека еще недавно чистыми руками на чистом месте, строившего новый строй и быт, а теперь вот едущего с фальшивым паспортом на имя бывшего военнопленного Йозефа Штейдла (Josef Steidl) в кармане, туда, где все несвежее и старое. На пароходе новая русская жена Шура впервые увидела своего мужа, в ее наивных представлениях воинствующего трезвенника, под мухой. После польского Щецина Шуру Львову-Гашкову ждет сюрприз еще занятней – муж просто пьяный в дребадан. Но все это казалось еще пока дорожным наваждением, следствием вагонной и морской болезней. Скорее бы добраться, влиться в ряды борцов, а и там, в горячих боевых буднях, все станет на свои места.

Увы, во время краткой остановки в Берлине, Гашек узнает из газет, что 9 ноября полиция захватила «Народный дом» (Lidový dům) – здание ЦК чехословацких социалистов-интернационалистов в Праге на Гибернской (Hybernská), а руководство Кладенской советской республик арестовало прямо по месту нахождения в городе Кладно. Мысль, о том, не ждет ли его самого наряд с коляской прямо на вокзале в Праге, сама собой приходит в голову, впрочем, как будто бы объявлена всеобщая забастовка, она-то наверняка поднимет пролетарскую волну по всей стране и отвоюет временно проигранное, а после и вовсе одолеет всех и вся. И вновь не выгорело, за день до того, как Ярослав и Шура, завершили свое обязательное пребывание в пардубицком карантинном лагере, 15 ноябре 1920 все забастовщики распущены, а все зачинщики, из числа тех, что раньше не почикали, взяты по стражу. Революция, на которую так тяжело и долго, так неохотно собирался Гашек окончилась, отговорила, отзвенела, даже не дав ему в нее неосторожно всунуться. Такое вот везение, от которого можно в петлю, а можно и под поезд. Но Гашек пока еще не в курсе. Что-то, конечно, знает, о чем-то, в общем-то, догадывается, но полной, ясной картины пока нет. Одни предчувствия.

Поэтому вот так, описывает в своих воспоминаниях русская жена Шура въезд в родной город своего чешского мужа. Хмурая вторая половина декабря 1920-го:

«Když jsme vystoupili na hlavní nádraží, nastala otázka: kam teď? Jaroslav prohlásil, že musí nejprve prozkoumat terén, a že ví kde. Zavolal fiakr, řekl kočimu něco česky a vůz se dal do pohybu.

Drobně pršelo. Ukazoval mi Museum, Václavské náměstí a vykládal o Ferdinandce a radostně říkal: Naše národní třída. Na ni fiakr zastavil před budovou s nápisem Kavárna Union. Vzali jsme svá zavazadla, prošli průjezdem a po schodech stoupali vzhůru.

Когда мы вышли из поезда на главном вокзале, возник вопрос, куда теперь? Ярослав объявил, что первым делом он должен оценить обстановку, и даже знает где. Позвал фиакр, что-то по-чешски сказал кучеру и экипаж поехал.

Сыпал мелкий дождик. Ярослав показывал мне Музей, Вацлавскую площадь и рассказывал о Фердинандовке, радостно говоря, теперь это наш, Национальный проспект. Здесь фиакр остановился перед зданием с надписью «Кофейня Унион». Взяли мы свои чемоданы, прошли подворотней и стали подниматься вверх по лестнице».

Этот коротенький, еще с надеждою и верой, путь в полтора с небольшим километра от Главного пражского вокзала (см. ниже пункт 1) до угла (пункт 2) Национального проспекта (Národní) и улицы На Перштине (Na Perštýně) легко проделать и сегодня.

nadrazi_union_sm_num.png

Хотя, конечно, виды будут несколько не те, что представлялись сто лет тому назад недавним сибирякам. Площадь перед Главным вокзалом превратилась за счет Садов Врхлицкого (тех самых, через которые Благник очень скоро побежит с украденным тут же не Сеноважной, тогда Гавличковой, площади псом) в кусок бетонной Америки – скоростной автострады север-юг, ну а точка назначения здание кафе «Унинон» и вовсе испарилась. На месте знаменитого приюта поэтов и журналистов, художников и беллетристов средней Европы так же Америка, на сей раз только из стали и стекла.

А, если уж без всяких преувеличений и красот, то просто уличный асфальт. Куб бизнес-центра с окнами цвета морских глубин на углу Национального проспекта и улицы На Перштине не занимает место собственно «Унионки». Он на том месте, где был ее задний двор. Попросту говоря, не только знаменитое кафе, где кто только не посиживал, включая братьев Чапеков, а вся левая линия улицы, со всеми домами и фасадами, стала жертвами столь любимых в Праге, как и везде на свете улучшений, в данном случае расширения Национального проспекта.

Вот так это все выглядит теперь.

union_new_far2_arrow.png

А так было при Гашеке. Общий ориентир – башенка справа вверху у дома на углу Национального проспекта и Спаленой (Spálená).

union_old_arrow.jpg

А это скромная любительская попытка несовместимые эпохи совместить.

union_opa2.png

По воспоминаниям Шуры в кафе «Унион» Гашек прежде всего отдал еще довоенный долг старшему официанту со смешным прозвищем Патера (у Кудея в его воспоминаниях вариант похлеще даже имени московского цекиста Салата-Петрлика - Patera-Euvropa), а потом действительно до самой ночи говорил с подваливавшими и подваливавшеми к нему в приватный уголок друзьями. Один из них дал неплохой совет, пока все не определится и как-то не устаканится пожить денек, другой в отельчике «Нептун». И предложенье было принято. Географически это означало возврат к исходной точке сегодняшнего пражского дня. Попятится, то есть, подняться опять едва ли не к самому Главному вокзалу. (На схеме ниже, вокзал все также пункт 1, а вот гостиница новая точка - пункт 3).

nadrazi_neptun.png

Ни улица, ни самом здание, в котором находилась гостиница "Нептун", по-счастью не попало в планы облагораживания чешской столицы ни во времена Первой республики, ни Протектората, ни социалистического государства чехов и словаков. Бархатная революция и реституция этот кусочек Праги тоже не затронули. Все здесь примерно также, как в 1921. И даже современный адрес Сады Челаковского (Čelakovského sady) 1580/4, все тот же, что и сто лет тому назад.


Тут заведение на старом газетном объявлении
 
neptun_inzerat.png 


  А это ныне, как офис некой успешной риэлтерской конторы с итальянскими корнями

neptun_ponte_carlo_solutions.png


А здесь вид со стороны шумной Легеровой (Legerova). И в этом ракурсе все там же, где и предполагалось.

neptun_ponte_carlo_solutions_goog_legerova.png

Ну, только деревья разрослись за эти годы в саду между бывшей гостиницей и Музеем. А Гашека, легко предположить, могла повергнуть в легкое недоумение смена названия знакомой с детства улицы. До 1919 это была не Легерова, а Таборская (Táborská). Впрочем, можно с уверенностью сказать, случившиеся не станет самым большим и неприятным потрясением из подготовленных ему судьбой, как в этой, так и других точках обзора, в городе Праге зимой 1920-1921. Об этом собственно рассказ.

Можно словами русской жены Шуры. Простыми, но именно поэтому, суть разворачивающейся драмы обнажающим, как ничто иное.

«Druhého dne Jaroslav dlouho vyspával. Kolem poledne se začal strojit. Vzal si rubášku, kterou opásal řemenem, kalhoty zastrakal do vysokých holinek, občansky zimník, který dostal v Moskvě a na hlavu čepici se štítkem. Políbil mě a řekl, ře přijde brzy. A skutečne. Asi za tří hodiny byl zpátky. Vypadal smutně a praštil čepici na postel.

Tak jsme všechno prohráli, Šuro. Přijeli jsme pozdě. Ty, které jsem se měl obrátit, pozavírali. A ti, kteří zůstali, mi vůbec nevěři a tvrdy, že o ničem neví. Že prý jsem redaktor Hašek, co psával takové srandičky a ne soudruh Gašek

Vypadalo to, že se dá do plače

На следующий день Ярослав хорошенько выспался. Около полудня стал одеваться. Надел сорочку и подпоясался ремнем, брюки засунул в высокие сапоги, надел зимнее гражданское пальто, которое ему выдали в Москве, а на голову фуражку. Потом поцеловал меня и сказал что очень скоро вернется. И в самом деле. Примерно через три часа пришел. При этом выглядел расстроенным и с порога зашвырнул фуражку на кровать.

- Шура, все проиграно. Мы приехали слишком поздно. Те, кто меня ждали, арестованы. А те, кто она свободе не верят мне и утверждают, что ничего вообще не знают. Дескать я всего лишь, тот самый журналист Хашек, что писал разные юморески, и никакой им не товарищ Гашек.

Казалось, что он сейчас заплачет».

Вот получается что! Несмотря на все знаки и предзнаменования, газетные сообщения и предупреждения приятелей, Гашек до самого последнего момента еще наделся, верил, что будет тут бить в колокол и поднимать на бой, последний и решительный. Который все сметет, очистит память и спишет долги. Как материальные, так и моральные. И будет у него на сердце и в душе, также чисто и вольно, как в Иркутске.

Увы, на сердце и в душе быть обещает еще гаже и противнее, чем в Праге до войны. Тогда он был всего лишь пьяницей, балбесом и бумагомаракой. А теперь вдобавок к этому предатель, дезертир и двоеженец. Двоеженец, да, обстоятельство, которое он и вовсе во внимание не принимал в виду грядущего и неизбежного "до основания, а затем".

- Как так? - не может понять потрясенная Шура, - почему, почему ты мне в России этого не сказал? Что у тебя жена и сын...

- Да вот, - разводит руками Гашек, - я думал, что к старому возврата нет... не будет никогда... Все с чистого листа...

Но нет. Планета оказалась та же. И лист все тот же, довольно таки засаленный и рваный.

Шура предлагает бежать. Уехать, вернуться в благословенную страну Советов. Но Гашек объясняет ей, что это невозможно. Отсюда его не выпустят, а там не примут.

«Já jsem zdejší poměry neznala a tak mu řekla, že jestli neni skutečne žádná možnost, ať jedeme do Ruska. Ale nechtěl o tom ani slyšet. Uřady vědi, že se vrátil a tak nás již pryč nepustí. Museli bychom utikat. Naši situaci by sovětšti soudruzi nepochopili, viděli by v něm zrádce, který utekl z boje. A byl přece do něho vyslán.

Я всей здешней ситуации не зная сказала ему, ну если здесь и в самом деле сделать ничего больше нельзя, давай вернемся в Россию. Но он и слышать об этом не хотел. Властям уже известно, что он вернулся, и отсюда они его не выпустят. Нужно будет бежать. Но это полбеды. Нашу ситуацию советским товарищам не объяснить, он будет для них предателем, который бежал с поля боя. Того самого, на которое был направлен».

Возможно, кто знает, последнее было самым ужасным для Гашека в этом казалось бы самом естественном варианте. Грядущее и неминуемое раскрытие, разоблачение самого удачного из всех маскарадов и переодеваний его жизни. Необходимость объяснять товарищам по партии, что он совсем не тот, за кого себя так долго и с такой безукоризненностью выдавал - человек без прошлого, с одним лишь славным и счастливым будущим. Нет пути на восток. И нет жизни на западе.

Короче, дверь захлопнулась. Даже за гостиничный номер с парой простеньких кроватей и с водой не в кране, как в приличных уже домах, а в старом кувшине, надо платить. Работать надо. И не агитатором, горланом, главарем, каким в России был. А борзописцем и кафешантанным клоуном, которым видели и видят все на родине. В Праге.

Какая оскорбительная насмешка жизни и судьбы. Какую может быть последнюю черту надо было в себе переступить, чтоб в омут этот кинуться, начать паясничать за деньги и не где-нибудь, а в кабаре "Семерка червей" (Červená sedma). Том самом, что на улице Hybernská, дом номер 1001/10, прямо напротив другого дома, Народного (Lidový dům). Как раз того, в котором всего-то парочку недель тому назад скрутили и похватали ЦК чехословацких большевиков. Адрес Hybernská 1033/7. Но Гашек этот последний шаг делает. Пятого января он уже на подмостках.

Улица Гибернская, на которой Гашек начал духовно и физически резать себе все пути к отступлению, не слишком изменилась за эти годы. Стоят и оба дома. Один напротив другого. И тот, в котором давались гремели веселые ревю (тогда и ныне гостиница Централ) и тот, где пелся исключительно и только Интернационал.

Ориентироваться на местности, лучшего всего, танцуя, как и прежде от Главного вокзала (пункт 1). Гостиница Централ (пункт номер 4)

cervena_sedma_map_sm.png

Здесь на него показывает стрелочка. А дом через дорогу, с флагами над подъездом, местный Смольный. Довольно мирный, в общем-то на вид. Сейчас, по-крайней мере.

cervena_sedma_arrow.png

Впрочем, это бравое самоуничижение глаза в глаза с живой публикой продолжалось не слишком долго. Всего пару недель. Гашек не оправдал надежд ни зрителей, ни антрепренеров. На сцене шутил мало, вяло и, главное, не по тому поводу. Все ждал насмешек над большевиками и феерических рассказов о подноготной их режима, а Ярослав унылым протокольным голосом читал собравшимся гулякам лекцию O čínských a mongolských mravech a obýčejích - О китайских и монгольских нравах и обычаях. Как розыгрыш совсем неплохо, но с неизбежно из него проистекающей суровой и естественной необходимостью искать заработка в другом месте.

А оно, по счастью, приплыло к Гашеку практически одновременно с кабаре. Редакция газеты "Чешское слово" (České slovo). Во всяком случае то место, где он мог всегда найти бумагу, стол и чернила. И писать для всех, кто готов был брать то, что из-под пера у него выходило. Фельетоны для "Чешского слова" и "Вечернего чешского слова", рассказы для "Трибуны" (Tribuna). Этот дом поденного труда сохранился. И стоит на том же месте. Два шага от угла Водичковой (Vodičkova). Адрес - Вацлавская площадь 36 (Vávlavské náměstí, 793/36). Пункт 5 на карте ниже, на ней же для удобства ориентирования все тот же пункт 1 сегодняшнего путешествия - Главный вокзал.


ceske_slovo_melant_map.png

Так здание бывшей редакции и издательства выглядит в наши дни. Называется дворец Мелантрих (Melantrich), а в гашековском 1921 это был дворец Звезда (palác Hvězda). О первом, как и о втором, не просто догадаться, поскольку крышу ныне украшает универсальная во всех пределах мира наднациональная и внеконфессиональная надпись Marks & Spencer.

ceske_slovo_melant.png

Работа в "Чешском слове" не только обеспечила Гашеку необходимым писательским инструментарием. Кто-то из коллег порекомендовал супругов Ярослава и Шуру жижковской домовладелице Павле Скокановой(Pavla Skokanová) и в результате они перебираются из гостинцы в жилье подешевле. На улицу, в то время, когда Жижков (Žižkov) еще был самостоятельным отдельным от Праги муниципальным образованием, называвшейся Риегрова (Riegrova, 36/687), теперь это невыговариваемая без специальной подготовки Борживойова (Bořivojova, 90). Место не слишком духоподъемное, как и весь насквозь пролетарский Жижков. Там же, в редакции, Гашеку и Шуре выдали талоны на питание в ресторанчике "У Панков" (U Pánků), что расположен был в паре шагов от дома Павлы Скокановой. Буквально за углом. Сейчас это улица Вита Нейедлова (Víta Nejedlého 509/15), а в 1921 Велеславинова (Veleslavínova)

На карте циркуль нашей сегодняшней любознательности, все также упираясь острой ножкой в пункт первый - Главный вокзал, вторую, блестящую и вездесущую, плавно уводит на восток. Очерчивает узкий сектор - пункт 6 - Борживойова, и пункт 7 - Вита Нейедлова.

zizkov 6 7.png

Такое тут тоскливое однообразие в рабочих жижковских кварталах, что честное слово, эти 6 и 7, помеченные нами, не просто различать, да и, вообще, дифференцировать.

Вот это Борживойова, 90, то место где квартировали.

zizk_borjouva_arr.png

А это, уже "У Панков", Вита Нейедлова, 15. Пункт питания.

zizk_upanku_arr.png

Определенно не слишком радовали глаз благодеяния редакции и не сулили особых перспектив. Вернее, впрочем, будет - сулили, но самые нерадостные. Поскольку питающая, в прямом и переносном смысле слова, редакция "Чешского слова" негаданно, нежданно оказалась не просто рабочим кабинетом, а еще одной, и, может быть, самой тоскливой и безнадежной в Праге 1921 года западней для Ярослава Гашека. В этот же самый красивый дом-дворец на Вацлавской площади с такой же точно ежедневной регулярностью ходил не кто-нибудь, а тот, с кем встречи Ярослав хотел бы избежать вообще. Ну, то есть, не тот, а, прямо скажем, та. Его собственная жена. Единственная законная. Ярмила. Спасало поначалу только то, что вольный Гашек там валандался с утра и до обеда, а Ярмила, сотрудница Торгово-промышленной палаты (Obchodní a živnostenská komora), являлась ближе к вечеру, лишь оттрубив первоначально служебные часы в конторе. И выдавал она там серия за серией что-то вроде "Денискиных рассказов", художественно обработанные анекдоты из жизни собственного сына Ярослава Гашека Рихарда. Название у штуки с продолжением было такое - Román malého buržoa - История маленького буржуа.

Но, впрочем, едва ли это было самым неприемлемым и страшным пусть и для сломленного, но несомненного большевика Гашека. Самым страшным оказалось, как это всегда у Гашека бывало, нечто совсем простое. Бытовое и закрепощающее, прямо противоположное освобождение несущим бурям социальных перемен. Записки, которые ему стала оставлять Ярмила. О любви и верности. И не к светлому будущему всего человечества, а всего лишь навсего к жене и сыну. Собственно говоря, переводя на самые простые слова, о самом жутком и пугающем, что в своей жизни мог себе представить Ярослав Гашек - об ответственности. О своей личной, персональной, за кого-то другого лично и персонально. Ужас, в сравнении с котором предполагаемая необходимость объяснять свою мифическую трусость товарищам в Москве - просто пустяк и ерунда. Вот, где поистине замкнулся круг. И то, отчего бежал он, уходя все время на восток и на восток, и кажется совсем ушел, неумолимо ждало и дождалось его на западе. Прав, Галилей-подлец. Земля определенно круглая. И жуть поэтому на бедной и несчастной ее поверхности конца иметь не может по определению.

Вот, собственно, в каком душевном тупике спасеньем, возможностью не ополоуметь и не рехнуться, стало погруженье в роман о полной безответственности. В мечту о счастье. Но, впрочем, вначале, в первых числах марта 1921, когда поехала-пошла за строчкой строчка рождаться первая глава "Швейка", Гашек еще не вполне понимал, что сам себе начал ваять счастливую реальность. Принялся во спасение отгораживаться. Строить художественное, самое надежное из всех укрытие от ужасов внезапно на него всем необъятным стопудовым брюхом навалившегося физического бытия. Текущего, так сказать, подитога собственной жизни. Ему еще казалось, что это не попытка спрятаться, бежать, а всего лишь возможность отбиться от всех. Поиздеваться, посмеяться над теми, кто отнял его свободу, убил его мечты. Остался на своих местах и процветает. И его нового не принимает и не понимает.

Vysměju se všem těm pitomcům a zároveň ukážu, jaká je naše pravá povaha a co dokáže

Я посмеюсь над всеми этими тупицами и покажу, какая наша истинная природа и чего она может добиться.

Так объяснял Гашек своей Шуре, второй, в России законной, а в Чехии не вполне уже жене, замысел романа о бравом солдате. Устрою им! Покажу! Они узнают! Но, судя по всему, это последние борцовские месяцы его жизни, дорого ему стоили. Ничего не приносило Ярославу радости и облегчения. Отбиться не получалось. Буржуазный мир душил, хоть смейся, хоть не смейся. Из квартиры на Риегровой поперли за долги, в пивной на Велеславинова больше не наливали. Ну, а каждая новая встреча с Ярмилой, свято верившей, что весь российский анабазис мужа, лишь помраченье разума, нечто такое, что может быть без всяких опасений, как мерзкая, но доброкачественная опухоль, ампутировано, попросту убивала Гашека. Эта их любовь, которую нельзя было забыть, и от которой невозможно было отказаться, превратилась для него в самый навязчивый символом той катастрофы, какой обернулось его возвращение из благословенной и свободной во все стороны души Сибири в тюрьму всех чувств и помыслов Чехию. Мало ему было крушения идейного, общественного и социального, его теперь загнали еще и в семейный, приватный, личный угол и тут сурово и неотвязно давили обручем вторым - моральным и этическим. Вот уж действительно na kvadrát, так на kvadrát. И blbost, и mučení. И Ярослав буквально умирал.

Вот характерное перечисление событий и состояний в записках и воспоминаниях, взятое из хроники той самой весны, когда рождался "Швейка" (стр.203, Radko Pytlík. "Jaroslav Hašek. Data-Fakta-Documenty, Emporius, Praha, 2013)

Отписка:

"31.05 Drahá Jarmilko! Včera jsem nemohl přijít, ponevadž jsem se tak nastydl, že jsem myslil opravdu, že dostanu zánět plic. Dnes je mně lepší, ale mám kašel a trochu ještě horečku...

31.05 Дорогая Ярмилочка! Вчера я не мог прийти в потому, что очень простыл, в самом деле так сильно, что думал будет воспаление легких. Сегодня, мне получше, но все еще есть жар и кашель ..."

Воспоминания:

"3.7 V neděli se uskutečnil společný výlet Jarmily a Haška do Dalve... Zašli do vedlejší vesnice na návštěvu k Warausovům. Po oběde se Jaroslavovi udělalo nevolno, silně zvracel a říkal "Já mám raka". Vypadal jako nemocný, člověk byla mu zima a Jarmila mu půjčila svůj svetr.

3.7. В воскресенье, Гашек вместе с Ярмилой едет за город в Далвы... По пути заглянули в соседнюю деревню, где жили Вараусовы После обеда Ярослава тошнило, потом тяжело рвало и он все говорил: - У меня рак. Выглядел он совершенно больным, его знобило и Ярмила одолжила ему свой свитер".

Не лучше было ему и в закрытом помещении, в доме, что расположен в самом низу нижнего Жижкова. Затрапезном тогда, в 1921-ом, и ныне, сто лет спустя, оставшемся не слишком презентабельным. Здесь в комнате на четвертом этаже с окнами на Гусов проспект (Husova třída) Гашек начал писать "Швейка". И написал первую книги и две главы второй. Вот само здание, суровое, как скальный выход над северной рекой. Угловое. Не тронутое ни бомбами союзников, ни социалистическими нормализаторами, ни новой волной застройщиков-инвесторов. Стоит пока. Современный адрес Jeronymová, 8. Комнату Ярославу и Шуре в своей большой квартире предоставил предприимчивый приятель-собутыльник, любитель глупых шуток и проказ, Франта Зауер (Franta Sauer).

jeronymova 3.png

Он же снабжал бумагой и чернилами. Сносился с типографиями, а после раздавал распространителям свежие тетрадки, поскольку первая часть "Швейка", как настоящий бульварный роман, издавался последовательно, одна за другой мягкими тетрадками в десяток или два страниц, и в каждой заключительная фраза обрывалась буквально на полуслове. Такой маркетинговый ход, надо полагать, начала прошлого века. Ищите следующий выпуск. Копите денежки. Трудно сказать, как это получалось у читателей, но у автора Гашека и его издателя Зауэра не слишком. Вот как процесс воспринимал третий участник той исторической швейковской концессии, секретать с обязанностями прислуги за все, Иван Сук (в книге Sauer Franta, Suk Ivan. In memoriam Jaroslava Haška. Nákladem autorů, Praha, 1924, стр.102). Все через тот же постоянный дискомфорт - болезнь и мрачность.


"Kdo viděl Haška psáti nějakou humoresku v hospodě, když neměl ani haléře, mohl by říci, že Hašek psal lehce. Byl by to však omyl. Psal pouze tehdy, měl-li chut. Nevšímal si toho, že tiskárna, v níž byl dosti velký obnos dubiosní, láteřila, že Sauer věšel smutně hlavu. Hašek se smál a pil. Pak se opět vzchopil a napsal několik stránek.

Bylo to i důsledek jeho choroby. Leckdy byl skleslý tak, že nedovedl napsati řádky, že nesvedl vtip, kterými jindy jen sršel, nestače je vykládati. Tehdy sedával malomyslně a smutně. Kdo by byl tušil, že je to předzvěstá jeho smrti

Тот, кто видел Гашека, пишущего какой-нибудь юмореску в господе, ради пары крон, мог бы сказать, что он писал очень легко. Но думать так, ошибка. На самом деле писал Гашек только тогда, когда на это был настроен. Его не трогала типография, у которой было куча сомнений по поводу этой затеи, и там злословили, не трогал его и Зауэр, ходивший нос повесив. Гашек лишь пил, да посмеивался. И вдруг внезапно собирался и выдавал несколько страниц.

Наверно, все-таки виной тому была его болезнь. Иногда он был настолько удручен, что он не мог написать вообще ни строчки, да просто даже пошутить не мог, это он-то, человек который в другое время шутками просто фонтанировал. Он мог теперь подолгу сидеть с лицом понурым и печальным. Кто бы мог думать того, что это были предвестники его смерти".

Предвестниками чего, были такие настроения у Гашека, прижатого к последней стенке людьми и обстоятельствами, в отличии от Ивана Сука гадать не станем. Вспомним только, что описывается год 1921, а Гашека не стало в 1923. И это время между летом 1921 и зимой 1923 будет для него последним, по-настоящему счастливым. Просто потому, наверное, что сидя в угрюмой комнате угрюмого дома на Иеронимовой, и описывая бесчисленные, спасительные круги Швейка между Табором и Будейовицами, он наконец понял, осознал, в чем и его собственное спасение. Не в том, чтобы бороться и сражаться. А в том, чтоб сдаться. Самому себе. Да, именно так. Шагнуть из этого на сто процентов враждебного мира в мир собственный, комфортный и уютный. Художественный. Где Гашек, Ярослав Матей Франтишек, мог наконец спокойно стать самим собой. Только собой. Веселым, абсолютно безответственным, ничем и никому не обязанным балбесом и сачком. Бравым солдатом Швейком.

И так сам для себя решив, в одно свежее июльское утро 1921 года, ровно через полгода после такого несчастливого возвращения на запад, Гашек вышел в чем был, как есть из дома Франты Зауэра и больше в него не вернулся. Уехал снова на восток. Не слишком, правда, далеко (86 км по прямой от Иеронимовой до Липниц), но теперь уж точно навсегда. Благословенное место над Сазавой, где после любой жрачки его не выворачивало и не тошнило, а после выпивки, хотелось просто и естественно лишь только опохмелится, а не залезть в петлю. И главное слова... слова являлись сами, клещами тянуть уже не приходилось. Поел, попил - и вот. Такое счастье.

И вместо чешки Ярмилы, всегда как-будто бы грозящей пальцем, русская Шура, спокойно и неизменно на все смотрящая сквозь пальцы, как и положено жене испытанного и не сдающего своих позиций революционера. Да, Липницы. Да, над Сазавой.

Ну, а мы у Влтавы, в Праге. И потому еще раз глянем на не слишком вдохновляющий, но судьбоносный для Гашека и его книги уголок столицы. Последнее его пристанище в родном городе (хотя технически, конечно, в ту пору город был еще другой, соседствующий - Жижков). Угол современных Иеронимовой и Гуситской (Husitská), вид со стороны Прокоповой (Prokopova).

jeronymova 3 u kamenacku real 74.png

Могильной фактуры дом Зауэра слева вдали под стрелкой. А вот вторая стрелка, ближайшая, показывает на другой, тот, в котором, по всей видимости, была пивнушка Карела Шнора (Karel Šnor) с названием "У каменаче" (U kamenáče). Гуситская, 74/39, именно там бессовестно кормились во время написания романа сам Гашек, его русская жена Шура и друг семьи Франта под будущие, естественно, дивиденды от романа. Те самые, что доверчивый Шнор, так никогда и не увидел, хотя и получил раньше всех пачку первой тетрадки первой части романа. И даже реализовал, но только для того, чтоб убедиться, старые долги писателя с издателем выручка никак не покрывает, зато свое первоначальное обещание с честью выполнив, они рассчитывают на расширение кредитной линии, ну, то есть, спектра рома и сосисок. Короче, ничего другого не оставалась бедному меценату, как лавочку скорей сбыть с рук и делать ноги в Америку со всем тем скромным, что удалось слупить за стойку с кранами, да банку с огурцами, недолго, но торжественно украшавшую витрину "У каменаче".

На карте, с привязкой неизменной к точке входа в этот, так счастливо вдруг разрешившийся ужас, Главному вокзалу (пункт 1), дом Франты Зауэра - пункт 8 и господа "У каменаче" пункт 9.

jeronimova_map.png

Вот, собственно, и вся прогулка. Но закончить ее хочется и символически, и исторически, не в Праге 1921-го, а в том, другом совсем мире, в который из нее выскользнул, нырнул, чтоб раствориться полностью и без остатка Ярослав Гашек. На таборском вокзале времен благословенной Австро-Венгрии. Смотрите. Красавец совершенный!

tabor.jpg

Ať žije císař František Jozef první!
Tags: Швейк. Путеводитель.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments